Заголовок статьи

     Всё проходит. Проходит и год физики, год Эйнштейна. XXI век набирает обороты. Рождается новый, 2006 год. ЮНЕСКО дала ему не менее убедительное имя – год Моцарта. Вольфганг Моцарт родился 250 лет назад – 27 января 1756 года. Но его музыка звучит и сегодня, волнуя и согревая людей.

     Современник А. Эйнштейна Ганс Билак писал: «Однажды мы встретились с Эйнштейном в столовой школы в Аарау, где нам всегда было так весело. Мы хотели играть сонаты Моцарта; когда запела скрипка Эйнштейна, мне показалось, что стены комнаты расширились и впервые подлинный Моцарт предстал передо мной в ореоле эллинской красоты с его ясными линиями, то шаловливо грациозными, то могучими и возвышенными. Это божественно, мы должны повторить, – воскликнул Эйнштейн».

     О музыкальных склонностях и симпатиях Эйнштейна можно судить по воспоминаниям Мошковского и Марьянова.

     Игра Эйнштейна на скрипке не была виртуозной, но отличалась чистотой, уверенностью и задушевной экспрессией. Постоянной потребностью Эйнштейна были фантазии на рояле. Он говорил, что, уезжая из дому, всегда испытывал тоску по клавишам. По-видимому, ему была близка формула Лейбница: «Музыка есть радость души, которая вычисляет сама, того не сознавая».

     С этим связаны музыкальные симпатии Эйнштейна. Они были обращены прежде всего к творчеству Баха, Гайдна, Шуберта и Моцарта. В музыке Баха Эйнштейна привлекала её готическая архитектоника. По словам Мошковского, возносящаяся ввысь музыка Баха ассоциировалась у Эйнштейна не только с архитектурным образом устремлённого к небу готического собора, но и со стройной логикой математических конструкций.

     Очень сложным было отношение Эйнштейна к Бетховену. Он понимал величие творчества Бетховена, но сердце его не принадлежало драматическим коллизиям симфоний, и его больше привлекала прозрачность бетховенской камерной музыки. Гендель восхищал Эйнштейна совершенством музыкальной формы, но он не находил здесь глубокого проникновения в сущность природы. Шуман казался ему оригинальным, изысканным и мелодичным, но он не ощущал в его произведениях величия обобщающей мысли. Шуберт был ему ближе. Эйнштейн мог увлечься звуками Дебюсси, как в науке – какой-нибудь математически изящной, но не фундаментальной задачей. Но захватывала его только структура произведения. Он, видимо, не понимал Брамса. Ему казалось, что сложность контрапункта не даёт ощущения простоты, чистоты, искренности, которые он ценил больше всего. И, как в науке, чистота и простота казались ему залогом адекватного отображения бытия. Предметом страстного увлечения, властителем дум Эйнштейна был Моцарт.

     Эйнштейн нередко пользовался юмористическим восприятием действительности. Это защищало от впечатлений, вызывающих боль. Он отвечал на них остротами, иногда весёлыми, иногда ядовитыми. Острое слово играло для Эйнштейна такую же роль, как исполнение сонат Моцарта: ведь Моцарт преображал трагические впечатления мира в живые и весёлые звуки. Шаловливые орнаменты музыки Моцарта не закрывали для Эйнштейна чистоты и стройности главных мотивов. Ясность в сочетании с иронией – оружие против всякого догматизма. Но не ирония, не преображение трагических впечатлений в спокойную усмешку было основным ощущением Эйнштейна, когда он слушал или играл Моцарта. Основным было ощущение мелодичности – рациональной, светлой, но с неожиданными пассажами звуков и музыкальных фраз. Почти такое же ощущение возникает при чтении научных произведений Эйнштейна… Вы слышите? Эйнштейн играет Моцарта!

     С новым годом! C годом Моцарта!